кухне прямод печью  - тепло почему-то  уходило в дымоход, а не шло в дом - и читаетью итальянского  скульптора  о  картинах  абстрактных  экспрессионистов,вые выставленных на большой европейской выставке - Венецианской биеннале года, того самого, когда произошло наше воссоединение с Мерили. - А ваши картины там выставлялись? - спросила Цирцея. -  Нет.  Выставлялись  только Горки,  Поллок и  де Конинг.  Итальянскийьптор, выдающийся, а сейчас прочно забытый, так  написал про то, чем мы,нашему ощущению, занимались:  "Замечательные эти американцы. Бросаются в, не научившись плавать". Имелось в виду, что мы не умеем рисовать. Дороти тут же это подхватила. Хотела обидеть меня побольней, ведь  я ее обижал, и говорит: "Вот именно! Ты и твои приятели потому так и пишете,нарисовать по-настоящему ничего не можете, даже если очень нужно". Я не стал спорить. Схватил  зеленый карандаш,  которым  она записывала, необходимо  переделать  в доме и  снаружи,  и на стене кухни  нарисовалреты наших мальчиков, спавших около печки в гостиной. Только головки - вральную величину. Даже  не  заглянул  в гостиную,  чтобы сначала  на нихотреть. Стены в  кухне  были обшиты новыми  листами сухой штукатурки,  ядями прибил их поверх потрескавшейся старой. Еще не успел заделать стыкиу листами. Так, кстати, и не заделал. Дороти  была  ошеломлена.  Сказала:  "Почему  ты  все   время  этим  немаешься?" И я ответил, первый  раз крепко  выругавшись в ее присутствии, хотя  до, как бы мы ни ссорились, не ругался: - Слишком просто, на хер мне это надо.>

x x x

> > -  Значит,  стыки между  листами  так потом  и не заделали?  - спросилаис Берман. - Только женщину это может интересовать, - сказал я. - Отвечу с мужскойотой: нет, не заделал. - А с портретами что? Закрасили краской? - Нет,  - ответил я. -  Шесть  лет они оставались на листах. Но однажды  я  пришел  в  подпитии  домой  и  обнаружил, что исчезли  жена,  дети,реты,  а  оставлена  только  записка, в которой  Дороти  писала, что онизли навеки. Портреты она вырезала и взяла  с собой. Две здоровенные дырыто них остались, вот и все. - Должно быть, плохо вам было, - сказала миссис Берман. - Да. За несколько недель до этого покончили с собой Поллок и Китчен, акартины начали осыпаться.  И  когда  я  увидел  в пустом  доме  эти  двератные  дыры...  -  Я  остановился и  замолчал. Потом  сказал: -  Ладно,жно. - Договорите, Рабо, - попросила она. -  Никогда  такого не ощущал,  наверное, и не придется, но был близок к, что ощутил мой  отец, молодой учитель,  обнаружив, что из всей деревнидин уцелел после резни.>

x x x

> > Шлезингер  тоже никогда не видел, как я рисую. Уже несколько лет  я жиль, и  вот  он  пришел  в  амбар  посмотреть,  как я  пишу. Я  приготовилнутый  и загрунтованный  холст размерами восемь  на  восемь  и собиралсяком   нанести   на   него  Сатин-Дура-Люкс.  Выбрал  жжено-оранжевый   сноватым оттенком цвет под названием "Венгерская рапсодия". Откуда же мне знать,  что Дороти как раз в  это самое  время  покрывает  жирным слоемt;Венгерской рапсодии" нашу спальню. Но это отдельная история. - Рабо,  скажи, - спросил  Шлезингер,  - а  если тем  же роликом  ту жеку нанесу я, это тоже будет картина Карабекяна? -  Конечно,  - сказал я, - при условии, если ты  умеешь все, что  умеетбекян. - А что именно? - Вот что. - Я подхватил немножко пыли, скопившейся в выбоине на  полу,умя руками одновременно, секунд за тридцать нарисовал на него шарж. - Господи! - сказал он. - Понятия не имел, что ты так рисуешь! - Перед  тобой  человек,  который  может  выбирать,  - сказала я.  И онтил: - Да, это так. Это так.>