А у него  вид был слишком  достойный для таких  неблаговидныхтий. -  Большинство  -  художники,  -  повторил  он. -  Значит, проще  будетать, кто не художник. финкельштейн и Шлезингер сказали, кто они. -  Выходит, я не угадал, -  сказал  он,  кивнув  в сторону  Китчена.  -гда  бы не подумал, что и  он художник, хоть  на нем и красная  рубашка.мал, может, музыкант там, или юрист, или  профессиональный спортсмен, ножник? Да, по внешности, получается, нельзя судить. Прямо  ясновидец, подумал я, так попасть в точку! А тот все смотрит  наена,  не оторвется,  будто мысли  его  читает. Почему его  заинтересовалвек, у которого пока что нет ни одной стоящей работы, а не сидящий рядомм Поллок, работы которого вызывали такие горячие споры? Он спросил Китчена, не служил ли тот случайно в армии во время войны. Китчен ответил, что служил. Но не стал распространяться. -  Это повлияло  как-то на  ваше  решение  стать  художником? - спросилакомец. - Нет, - ответил Китчен. Шлезингер потом мне  рассказывал - тут у него мелькнула  мысль: а может, Китчену на войне неловко  стало оттого, что ему все легко дается из-запривилегированного  положения - легко стал пианистом, без хлопот  кончилую  высшую  школу, в два счета побеждал соперников  практически  в любой, быстро получил погоны подполковника и так далее. - Чтобы утвердиться в  реальной жизни. -  сказал Шлезингер, - он выбрал из немногих областей, где был полным профаном. И тут Китчен, будто отвечая на незаданный вопрос Шлезингера, сказал: - Живопись - мой Эверест. Эверест не был тогда еще покорен. Его покорили в 1953 году, в тот самый когда умер Финкельштейн и состоялась его персональная выставка. Пожилой джентльмен откинулся назад, явно довольный этим ответом. А потом стал задавать, на мой взгляд, уж  очень личные вопросы: спросилена, имеет ли  тот собственные средства, или семья  поддерживает его  воя  трудного восхождения. Я  знал, что  Китчен  станет очень богат,  еслиживет своих  родителей,  но сейчас  родители ни  гроша  ему  не  давали,ясь  заставить  его  вернуться  к  юридической  практике,  или  занятьсятикой, или найти работу на Уолл-стрит, где успех был бы ему обеспечен. Я считал, что нетактично об этом спрашивать, мне хотелось, чтобы Китченему и сказал. Но тот спокойно отвечал на все вопросы и, казалось, ничегомел против. - Вы, конечно, женаты? - Нет. - Но женщин-то любите? - спросил пожилой джентльмен. Вопрос был  задан  мужчине, который к концу войны имел репутацию самогоянного ловеласа на свете. -  В  настоящий  момент, сэр, - ответил Китчен, -  женщины  для меня  -ря времени, так же как и я для них. Старик поднялся. - Очень вам благодарен за вашу вежливость и откровенность, - сказал он. - Я старался, - ответил Китчен. Пожилой  джентльмен удалился.  Мы начали  гадать, кто бы  это мог быть.ю, Финкельштейн сказал: кто бы он ни был, но костюм у него английский.>

x x x

> > На следующий день я собирался одолжить у кого-нибудь или взять напрокатну - надо было подготовить дом  для переезда семьи. Кроме того, хотелосьразок взглянуть на картофельный амбар, который я арендовал. Китчен спросил, можно ли ему  поехать  со мной, и  я  сказал,  конечно,о. А там, в Монтоке, его уже ждал пульверизатор. Ничего не поделаешь - судьба!>

x x x

> > Когда   мы   ложились   спать  на  наши  раскладушки,  я  спросил  его,ставляет ли он, кто тот джентльмен, который с таким пристрастием задавалвопросы. - У меня совершенно дикое предположение, - сказал он. - Какое? -  Возможно, я  ошибаюсь,  но  думаю,  это  мой  отец, - сказал  он.  -ность папина, голос как у папы, одет как папа и шуточки папины. Я, Рабо,рел на него во все глаза и говорил себе:  это или очень ловкий имитатор,мои  отец.  Ты хорошо соображаешь,  ты мои лучший  и единственный  друг.и: если это просто ловкий имитатор, для чего ему эта игра?>