3

> > Она перевернула весь дом, и меня заодно, вверх дном! Я мог  бы  догадаться, как лихо  она управляется с  людьми  с первых же, которые она произнесла: "Расскажите, как умерли ваши родители". Я хочуать  - это были слова женщины, которая привыкла вертеть  людьми, как онаает  нужным, как будто они механические болты, а она  раздвижной гаечный. И если я  не  внял предупреждающим сигналам на пляже, их было более чематочно  за  ужином. Она  вела себя как завсегдатай в шикарном ресторане,щилась, пробуя вино, которое сам я пригубил и нашел  недурным,  заявила,телятина пережарена, и даже велела отослать свой кусок обратно на кухню;  я  здесь, говорит, сама едой займусь, мы, дескать, такие бледные, да иения  у   нас  вялые,  ясное   дело,  наши   кровеносные  сосуды  забитыстерином.>

x x x

> > А высказывалась-то, ужас просто!  Усевшись  напротив  картины  Джексонаока, за которую анонимный коллекционер из Швейцарии только что предложилмиллиона долларов, сказала: - У себя в доме я бы этого не повесила! Тогда  я,  подмигнув  Шлезингеру,  довольно  колко  спросил  ее,  какаяпись доставляет ей удовольствие. Она ответила, что ищет в живописи вовседовольствия, а поучительности. -  Мне  как  витамины и минералы  нужна информация,  а  судя  по  вашиминам, для вас факты вроде яда, - говорит. -   Вы,  наверно,   предпочли   бы   смотреть,  как   Джордж  Вашингтонправляется через Делавар, - отреагировал я. - А  то нет?  - сказала она. - Хотя знаете, какую  картину хотела бы  яеть теперь, после нашего разговора на берегу? - Какую? - спросил я, приподняв брови и снова подмигнув Шлезингеру. - Чтобы на ней внизу были земля и трава. - Коричневое с зеленым? - предположил я. - Прекрасно, - сказала она. - А вверху небо. - Голубое, - уточняю. - Может, и с облаками, - сказала она. - Легко дорисовать, - сказал я. - А на земле, под небом... -  Утка? - перебил я. - Или шарманщик с обезьянкой?  Или там  матрос  сшней на садовой скамейке? - Не утка, и никакой не шарманщик с обезьянкой, и не матрос с барышней,азала  она. - На  земле масса  трупов  пораскидано в самых разных позах.о перед нами прелестное лицо девушки лет так шестнадцати-семнадцати. Онаавлена трупом убитого  мужчины, но  жива  и  уставилась  в  открытый ротвой старухи, лицо которой совсем рядом, в нескольких дюймах.  А их этогоубого рта вываливаются бриллианты, изумруды и рубины. Наступила тишина. Потом она говорит: -  На  такой картине можно  новую  религию построить,  и  притом  оченьую. - И кивнула в сторону Поллока. - А вот эта картина  годится только для рекламы пилюль каких- нибудь отелья или, не знаю, от морской болезни. Шлезингер спросил, что привело ее в Хемптон, ведь она  же никого  здесьзнает.  Надеялась,  говорит,  обрести тут  покой,  от  тревог отвлечься,остью  сосредоточиться на  биографии  мужа, нейрохирурга  из  Балтимора,рую сейчас пишет. Шлезингер   приосанился:   он   ведь   писатель,  одиннадцать   романовликовал, - и как профессионал принялся опекать дилетантку. - Каждый  считает, что может  стать  писателем,  -  сказал он с  легкойией. - Попытка - не преступление, - отпарировала она. - Преступление - думать,  что  это легко, -  гнет он  свое.  - Но  еслиьез подойти, быстро выясняется, что труднее занятия нет. -  Особенно когда  вам абсолютно  нечего сказать,  -  возразила она.  -т,  оттого-то  и считается,  что писать  так трудно? Если человек  умеетавлять  предложения да пользоваться словарем, может, вся трудность в томм, что ничего-то он толком не знает и ничего-то его не волнует? Тут  Шлезингер