Улучшение питания и условий  жизни сыграло со мной злую шутку - однаждыром заставило  с  портфелем под мышкой отправиться  в Студенческую  лигуписи. Я собрался  серьезно заняться  живописью,  хотел посещать  занятиясона  Бауэрбека,   художника-   реалиста,  как   почти   все   тогдашниеодаватели живописи.  Я представился ему и показал свои  работы.  Он  былстный  порт-  ретист, и его картины еще можно видеть  по  крайней мере вм месте,  в  Нью-йоркском университете - моей alma  mater, я сам их  тамл. Он написал  портреты двух бывших ректоров этого университета, которыемали эту  должность еще до того, как я туда поступил. Он их обессмертил,кое может только живопись.>

x x x

> > Человек двенадцать  за мольбертами  писали  обнаженную натуру. Надеялсяоединиться  к ним  и  я. Они казались  веселой семьей,  которой мне  такставало. Семья  в "Лейдвел  и Мур" меня не приняла.  Там не понравилось,я получил работу. Бауэрбеку было лет шестьдесят пять, для преподавания многовато.  У негоа-то  учился   руководитель  художественного  отдела   агентства,  и  онказывал, что родом  Бауэрбек  из Цинциннати,  Огайо,  но,  как  и многиеиканские  художники  в  то время,  лучшие, зрелые годы  жизни  он провелным образом в  Европе. Такой он  был старый,  что  успел там пообщаться, и не долго, с Джеймсом Уистлером, Генри  Джеймсом, Эмилем  Золя и Полемнном!  Еще он  утверждал,  что  дружил  с  Гитлером перед первй  мировойой, когда тот был голодающим художником в Вене. Когда  я  с  ним  познакомился,  старик  Бауэрбек  и  сам был похож  надающего художника. Иначе в такие годы не преподавал бы он в Студенческой. Так и не знаю, что с ним потом сталось. Люди приходят - люди уходят. Мы не стали друзьями. Он перелистывал мои работы и приговаривал - слава, тихо, так что ученики в студии не слышали: -  О, Боже,  милый  ты  мой!  Бедный  мальчик,  кто  же  это  так  тебяодовал? Может, ты сам? Я в конце концов спросил его, в чем дело. - Не уверен, - ответил он, -  смогу  ли  я это выразить словами. - Ему,о, и правда трудно было выразить свою мысль. - Прозвучит очень странно, - наконец выговорил он, - но если говорить оике, ты все умеешь, буквально все. Понимаешь, к чему это я? - Нет. -  Да  и я  не совсем. - Он сморщился. - Я вот что думаю:  для большогожника очень важно, даже совершенно необходимо как- то примириться с тем,на  полотне  он может _не_все_, и суметь  найти свои средства выражения. кажется, нас привлекает в серьезной живописи  тот дефект, который можноать "личностью", а можно даже - "болью". - Понимаю, - сказал я. Он успокоился. -  Кажется,  и  я  тоже.  Никогда раньше  не  мог  это  сформулировать.ресно, а? - Но все-таки принимаете вы меня в студию или нет? - Нет, не принимаю, - ответил он. - Это было бы нечестно и с твоей, и с стороны. Я взбесился. - Вы отказываете мне по причине какой-то заумной теории, которую толькопридумали. - О нет, нет, - возразил он. - Это я решил еще до всякой теории. - Тогда по какой же причине? - настаивал я. - По той, что мне достаточно было  первой же  работы из твоей папки.  Яу понял:  холодный он человек.  И я  спросил себя, как  теперь спрашиваю: зачем учить языку живописи того, у кого нет настоятельной  потребностито сказать?>

x x x

> > Тяжелые времена! Вместо  уроков  живописи я записался в  творческий семинар, который велвечера в неделю в Сити-колледж довольно известный новеллист Мартин Шоуп.исал  рассказы о  черных,  хотя сам был  белый. Несколько его  рассказовстрировал Дэн Грегори с обычным  для  него восхищением  и сочувствием  к кого считал обезьянами