Я  мысленно  перебрал  свои  картины:  какую  же  из  них  простые,  ноленные воображением люди  могли  так истолковать? На  какой два черных ибелых пятна? Скорее всего, Ротко, это в его духе. И  тут до меня дошло, что она говорит  о картине, которую я  никогда неал частью коллекции, а хранил как память. Написал  ее не  кто  иной, как Грегори! Это журнальная иллюстрация  к  рассказу Бута  Таркингтона  проу двух черных и двух белых мальчишек в глухом переулке городка где-то нанем Западе, да еще в прошлом веке. Видно,  разглядывая   эту   иллюстрацию,  они  спорили:  подружатся  личишки  или  разбегутся  в разные стороны. В рассказе  у черных мальчиков смешные имена Герман и Верман. Мне  часто  приходилось слышать, что никто не рисовал черных лучше Дэнаори, хотя рисовал он их исключительно по фотографиям. Когда я появился у, он первым делом сообщил, что у него в доме не было и не будет черных. "Вот потрясающе", -  подумалось  тогда  мне. Довольно долго все, что онрил и делал, казалось мне потрясающим. Тогда я хотел стать таким же, каки, к сожалению, во многих отношениях стал.>

x x x

> > Картину  с  мальчиками  я  продал миллионеру  из Лаббока,  штат  Техас,авшему состояние на недвижимости;  у него,  если не врет, самая полная в  коллекция работ  Дэна  Грегори.  Насколько  я  знаю, это  единственнаяекция, и он построил для нее большой частный музей. Прослышав, что  я был учеником Дэна Грегори, он позвонил и спросил, нет меня работ моего учителя, с которыми  я готов расстаться.  Была  только она висела в ванной одной  из многочисленных гостевых  комнат,  куда  у не было причин заходить. - Вы  продали единственную картину, где что-то настоящее нарисовано,  -ала Эллисон Уайт. -  Я все смотрела на нее и пыталась угадать, что будетше.>

x x x

> > Да, и напоследок, прежде чем они с Селестой поднялись в свои  комнаты сенным видом на океан, Эллисон Уайт сказала: - Мы  от вас уходим, и  нам  все равно,  узнаем  мы  или нет, что там вофельном амбаре.>

x x x

> > Итак, я остался внизу совершенно один. Наверх я боялся пойти. Вообще нелось  оставаться в  доме, и я  серьезно  подумывал, не перебраться ли  вофельный амбар, не стать ли  снова полудиким  старым енотом, каким я былпокойной Эдит после смерти ее первого мужа. Несколько часов бродил я по берегу  -  прошел до  Сагапонака и обратно,ращаясь памятью к бездумным спокойным дням, когда был отшельником. На кухонном столе лежала записка от кухарки, извините, от Эллисон Уайт, ужин в духовке. Я поел.  Аппетит у меня всегда хороший. Немного  выпил,ушал  музыку. За  восемь  лет армейской службы  я  выучился  одной оченьзной вещи: засыпать в любых условиях, что бы ни случилось. Проснулся я часа в два ночи: кто-то теребил меня за шею, нежно так. Это Цирцея Берман. - Все уходят,  - спросонья пробормотал  я. - Кухарка  уже предупредила.з две недели они с Селестой уедут. - Да нет же, - сказала она.- Я поговорила с ними, они останутся. - Слава Богу! Но что вы им сказали? Ведь им все здесь так опротивело. - Я  обещала, что  не уеду, и  они  тоже решили остаться. Вы  бы  шли вель. К утру вы здесь закоченеете. - Хорошо, - нетвердо сказал я. - Мамочка уходила потанцевать, а теперь она снова  дома. Идите баиньки,ер Карабекян. Все в порядке. - Я никогда больше не увижу Шлезингера, - пожаловался я. - Ну  и что с  того? - сказала она.  -  Он никогда не любил вас, а вы - Неужто не знаете?>