2

> > И в самом  деле, очень здесь стало одиноко после смерти Эдит. Все  нашиья  были  ее друзьями, не  моими. Художники чурались  меня,  так как моиины вызывали только насмешки, которых заслуживали, и обыватели, поглядевих, принимались рассуждать, что художники, мол, по большей  части дуракишарлатаны. Ладно, я привык к одиночеству, что поделаешь. Мирился  с  ним,  когда  был  мальчишкой.  Мирился  и  в  годы  Великойессии, когда  жил в  Нью-Йорке.  Когда  в 1956  году первая жена с двумявьями  покинули меня,  тогда  я  уже поставил крест  на  своих  занятияхписью, я и сам стал искать одиночества, а его  обрести не трудно. Восемьжил я отшельником. Ничего себе работенка с утра до вечера для старика - инвалида, а?>

x x x

> > Но друг у меня  все-таки есть, и это мой друг, только мой. Писатель Полингер,  такой же старикан, и тоже покалеченный на второй мировой. Ночуетовсем один в доме по соседству с моим прежним домом в Спрингсе. Говорю  -  ночует,  потому что  с утра  он почти  каждый  день у  меня.рно, он и сейчас где-то здесь, наблюдает за игрой в теннис, или, сидя нагу, глядит  на  море,  а  то, может, играет  с  кухаркой  в карты,  или,тавшись от всех, книжку  читает вон  там, за картофельным амбаром,  кудао и не забредет. По-моему, он  ничего уже не  пишет. И я -  говорил уже - совсем  бросилматься живописью. Хоть бы чтонибудь набросал в блокноте, лежащем внизу уфона, и то нет. Правда, несколько недель назад поймал я себя  как раз за  занятием, так вы что думаете?  - нарочно карандаш сломал, разломил егоое, точно  вырвал  жало  у  ядовитого  змееныша,  который  собрался меняуть, и швырнул обломки в мусорную корзину.>

x x x

> > У  Пола нет денег. Четыре-пять раз в  неделю он ужинает у меня, а  днемхватит  что-нибудь,  заглянув в  мой  холодильник,  из  бутылки с  сокомнет, в общем, основной его кормилец  - я. Много раз за  ужином я говорил - Ты бы продал свой дом, Пол, денежки бы завелись на карманные расходы,реезжай сюда, а? Здесь же  уйма  места! Я уже не  женюсь  и  подруги  неду, да и ты вряд ли. Бог  ты мой! Кому мы нужны?  Парочка  выпотрошенныхн! Переезжай! Я  не  буду  тебе мешать,  и ты мне тоже. Что  может  бытьмнее? А он в ответ всегда одно и то же: "Я могу писать только дома". Хорош дом - ни души, а в холодильнике шаром покати! А о моем доме он как-то сказал: - Разве можно писать в музее? Сейчас вот я и выясняю, можно или нет? Я как раз в этом музее пишу. Да,  правда,  пишу.  Я,  старый  Рабо  Карабекян, потерпевший фиаско  вразительном искусстве, теперь пробую силы в литературе. Но, как истинное Великой депрессии, я не рискую,  крепко держусь за свое место служителяя. Что  же  вдохновило  меня, в  мои-то  годы, переменить ремесло,  да тако? Cherchez la femme! Без  приглашения  - никак не вспомню,  чтобы  я ее  приглашал, - у менялилась  энергичная, уверенная в себе, чувственная  и  весьма еще молодаяа! Говорит, что  видеть не  в  состоянии, как я целыми днями болтаюсь  без,  надо обязательно заниматься хоть чем-нибудь. Чем угодно.  Если ничегое в голову не приходит, почему бы мне не написать автобиографию? А правда, почему бы и нет? Эта женщина такая властная! Ловлю себя на том, что делаю все, как она считает нужным. Покойная Эдитвадцать лет супружества так ни разу и не подумала, чем бы занять меня. Ви  я  встречал  полковников  и генералов, похожих  на  эту женщину,  такапно вошедшую в мою жизнь, но они ведь были мужчины, и притом на войне. Кто мне эта женщина? Друг? А черт ее разберет! Знаю только, что  никудаотсюда  не  денется, пока ей самой не захочется, а у меня прямо поджилкитраху трясутся, как ее увижу. Помогите! Ее зовут Цирцея Берман.>