Фотографии  делал  сам  Дэн  Грегори,  которыйграфировал  профессионально,  причем на первоклассном  оборудовании.  Ноый раз он наряжал ее  в костюм  и придавал позу героини книги, которую вмомент иллюстрировал: то императрицы  Жозефины, то ветреницы  из  романата Фицджеральда, то первобытной женщины,  то жены американского пионера, русалки с хвостом и всем прочим... Не верилось и до сих пор  верится  сом, что это фотографии одной и той же девушки. Казалось, на платформе одни красавицы, ведь "Двадцатый век лимитед" был  время самым шикарным поездом. И я переводил взгляд с  одной женщины наую, надеясь вызвать у них в голове вспышку узнавания. Но добился, боюсь,ко того, что  все  эти женщины  укрепились в  своем мнении насчет темной, которая, дескать, и впрямь  сексуально разнузданная, потому что ближе,белая, находится к гориллам и шимпанзе.>

x x x

> > Сию минуту ко  мне без стука вошла Полли Медисон, она же Цирцея Берман,ла текст прямо с машинки и удалилась, даже не спросив, не возражаю ли я.как возражаю! - Я на середине фразы! - запротестовал я. - Все -  на середине фразы, - ответила она. - Я только хотела знать, нет ли  у вас мурашки по спине, когда вы пишете о  событиях и людях такогокого прошлого? -  Не заметил, -  говорю. -  Многое,  о чем годами  и не думал,  меня ида расстраивает, но не так чтобы слишком. Мурашки? Нет. -  Подумать  только,  -  сказала  она.  -  Ведь  вы  же  знаете,  какиеиятности  ждут их, и вас тоже.  Неужели вам не хочется вскочить в машинуени,  вернуться назад  и  предупредить, если бы  было можно?  -  И  она,ращаясь в 1933 год, описала жутковатую  сцену на вокзале в Лос-Анджелесемянский мальчик держит в руках картонный чемодан и портфель, прощается см- эмигрантом. В поисках счастья он едет за две  с половиной тысячи мильромный город. На машине времени из 1987 года прибыл  пожилой господин  сзкой на глазу и незаметно пробирается к мальчику. Что он ему скажет? -  Нужно  подумать, -  ответил я.  Покачал головой.  - Ничего. Отменитену времени. - Ничего? - переспросила она. И я сказал: - Пусть мальчик как можно дольше верит, что станет большим художником ишим отцом.>

x x x

> > Прошло всего-то полчаса, и она опять меня тормошит. - Мне сейчас пришла в голову  мысль, которая, возможно, вам пригодится.ишла она в голову, когда я прочла, что вы взглянули в глаза отцу - после, как он начал  делать замечательные ковбойские сапоги,  -  а они  такиешенные, и вы взглянули в глаза вашего друга Терри Китчена  - после того, он начал писать разбрызгивателем свои знаменитые полотна, - а они такиешенные. Я сдался. Выключил электрическую  печатную машинку. Когда я научился напечатать?  На  обычной  -  сразу  после войны, я  собирался  тогда статьесменом и посещал курсы машинописи. Глубже  уселся  в  кресло и закрыл глаза.  Ирония, особенно  касающаясяа  на невмешательство  в  личные  дела,  ее  не  берет.  Но  я  все-такиобовал. - Я весь внимание. - Я никогда не  говорила вам, какие были самые последние слова Эйба?  -сила она. - Никогда, - согласился я. -  Я как  раз о них думала, когда вы спустились  на  пляж в тот  первый, - сказала она. - Отлично. Перед смертью ее  муж, нейрохирург, уже не  говорил, только левой рукойнацарапать несколько слов, хотя вообще писал правой. У него только левая работала - и то чуть-чуть. И вот, по словам Цирцеи, последнее, что он сообщил: - Я был радиомонтером. - То ли его больной мозг понимал это  буквально, то  ли  Эйб, всю жизньируя на  мозге,  пришел  к  заключению,  что  это,  по существу,  толькомник сигналов откуда-то извне