4

> > Я уже так  давно в этом бизнесе - картины, искусство - что, оглядываясьд,  свое  прошлое мысленно вижу словно уходящую  вдаль анфиладу галерей,е  Лувра,  что  ли,  обители  Моны  Лизы,  улыбка  которой  уже  на  тритилетия  пережила  послевоенное  чудо  Сатин-Дура-Люкс.  Картины  в  тойрее  моей жизни, которая, должно  быть, станет  последней, все  до однойьны. Их,  если  хочется, можно потрогать, сбыть тому, кто больше даст наионе,  как советует  вдова Берман, она же Полли Медисон, или,  по ее  жеокомысленной рекомендации, убрать к чертовой бабушке. Дальше, в воображаемых галереях,  мои собственные абстрактные  полотна,чески воскрешенные  Великим  Критиком для Судного дня, а за ними картиныпейских  художников,  которые  я  покупал  солдатом  во время  войны  заолько  долларов, плитку  шоколада  или  нейлоновые  чулки, и  потом  моистрированные  рекламы  -  плод  работы  в  рекламном агентстве до армии,ерно в ту пору, когда дошло до меня известие о смерти отца в  кинотеатреt;Бижу" в Сан-Игнасио. Ну,  а  еще раньше  - журнальные  иллюстрации  Дэна  Грегори,  ученикомрого я был  с семнадцати лет и  пока он меня не вышвырнул вон. Произошло за  месяц до того, как мне стукнуло двадцать. За галереей  Дэна Грегори даже  не  окантованные  работы,  которые  писал  я  мальчишкой,  будучиственным живописцем, когда-либо жившим в  Сан-Игнасио,  - других  там не и не будет, моложе ли, старше, и какого угодно направления. Но дальше всего от меня,  старой развалины, галерея, дверь в которую  яыл  в 1916 году, и там не картины, там одна- единственная фотография. Награфии  величественный белый особняк, перед  которым длинная  извилистаяя,  ведущая к  въездным воротам,  -  надо  думать,  тот  самый  особняк,рый, как  уверял  Вартан  Мамигонян,  купили  родители  за драгоценностири, почти целиком на него потраченные. Фотография  вместе  с  фальшивыми  бумагами,  испещренными подписями  иовыми  печатями, многие  годы  хранилась в ночном  столике родителей,  втирке над обувной мастерской отца. Я думал, что после смерти матери отецнул ее вместе с другими вещами, напоминавшими о прошлом. Но когда в 1933 в разгар Великой депрессии я уезжал в Нью-Йорк на поиски  счастья и ужелся в поезд, отец подарил мне эту фотографию. - Если случайно натолкнешься на этот дом, сообщи мне, где он, -  сказал по-армянски. - Где бы этот дом ни был, он мой.>

x x x

> > У меня уже нет этой фотографии. Вернувшись  из Сан-Игнасио - я там пятьне  был и  вот поехал, чтобы с  тремя другими нести отцовский  гроб, - ядрал ее в клочья. Я пришел к заключению, что  он обездолил самого себя и  даже  ужаснее,  чем Вартан  Мамигонян.  Не  Мамигонян ведь принудил ихться в Сан-Игнасио, вместо того, чтобы переехать, скажем, во Фресно, гдесамом деле была  армянская колония, и все в той  колонии  помогали  другу,  старались сохранить  родной  язык, обычаи,  веру, а  в  то  же времяивались в  Калифорнии все лучше и  лучше. И отец мог бы там снова  статьаемым учителем! О, нет, не из-за этого жулика Мамигоняна оказался он самым  одиноким  иастным сапожником на свете!>

x x x

> > За сравнительно короткое время армяне  отлично преуспели в этой стране.сосед с западной стороны -  вицепрезидент  компании  "Метрополитен Лайф"нальд Касабьян, так что даже здесь, в фешенебельном Ист-Хемптоне, причемо на  берегу, живут рядом целых два армянина. Бывшее поместье Морганов вхемптоне  -  сейчас  собственность   Геворка   Ованесяна,  который   былельцем  кинокомпании "Двадцатый век. Фокс", пока не продал ее на прошлойле