35

> > Сейчас  все это собрано  в моем музее. В холле  обреченные на страданиянькие  девочки  на  качелях,  потом  ранние  работы  первых  абстрактныхрессионистов, а уж после всего - уж и  не знаю, как назвать, словом, этана в картофельном амбаре. Я  открыл заколоченные  двери с  другого концара,  и  бесконечный поток  посетителей двигается  без толчеи  вдоль этойны. Многие проходят по  два, а то и по  три  раза  - не по всей выставке, ако по амбару. Ха! Ни   один  высокоумный   критик  пока  не   появлялся.  Зато  некоторыеофессионалы  и  непрофессионалки  спрашивают, как бы  я назвал  этот видписи.  И  я отвечаю  то  же  самое,  что  скажу критику,  который первымбопытствует взглянуть,  если  хоть один объявится,  хотя чтото непохоже,му  что  на  простых  зрителей  эта  махина производит  слишком  сильноеатление: - Никакая  это  не  живопись! Туристский  аттракцион,  только  и всего!ирная выставка! Диснейленд!>

x x x

> > Мрачный, однако, Диснейленд. Несимпатично в нем как-то. В  среднем на  каждом  квадратном  футе картины  четко  выписаны десятьевших во  второй мировой войне. Даже самые удаленные, не больше мушиногоышка фигурки, если посмотреть через линзы, которые я специально разложилбаре, окажутся  узниками концлагерей,  или  угнанными в Германию рабами,нопленными из  разных стран, немецкими солдатами различных родов  войск,ными крестьянами с семьями, сумасшедшими, выпущенными из лечебниц, и таке, и так далее. И  за каждой фигуркой на картине, хотя бы самой маленькой  фигуркой,  - военная судьба. Я для каждой сочинил историю, а потом изобразил того, с она  произошла. Сначала  я все время  находился в амбаре и каждому, ктошивал, рассказывал эти истории, но вскоре устал. -  Смотрите на  эту  махину  и сочиняйте  историю  сами,  - говорил  я,ваясь в доме и только указывая дорогу к амбару.>

x x x

> > Но той  ночью  я  с  радостью рассказывал Цирцее  Берман  все  истории,рые ее интересовали. - А вы здесь есть? - спросила она. Я показал себя, в самом низу, прямо над полом. Указал носком ботинка. Ясамой  крупной фигурой  - с целую сигарету величиной. И единственной  изч, стоявшей,  ну что ли,  спиной к камере. Шов между  четвертым и  пятымтнами  шел по моей  спине,  разделял  волосы на голове -  его можно былоять за душу Рабо Карабекяна. - Кто этот человек, который лихорадочно цепляется вам за ногу и смотритас как на Бога? - Он  умирает от воспаления легких,  ему  осталось жить  два  часа. Этолок с  канадского самолета, сбитого над складом бензина  в Венгрии. Меняе знает.  Даже не видит  моего лица.  Перед глазами у  него один  толькоой туман, уже не тот, что на земле, и он спрашивает, дома ли мы. - И что вы ему отвечаете? - А что бы вы  ему  ответили? - спросил я. - Я  говорю  ему: "Дома. Ну,чно, дома! Не бойся!" - А это кто в таком странном костюме? - Охранник из  концлагеря, он скинул эсэсовскую форму и натянул старье,ил его с пугала. - Я показал группу узников  концлагеря, стоящую поодаль переодетого   охранника.   Среди  них   были   и  умирающие,  как   тотдец-стрелок, они лежали на земле. - Он привел их в долину и бросил, но и сам не  знает, куда идти. Любой,его схватит, сразу поймет,  что он из  СС  - на  левом предплечье у неготуирован личный номер. - А эти двое? - Югославские партизаны. - Этот? - Старший сержант марокканских войск, взятый в плен в Южной Африке. - А с трубкой во рту? - Шотландский планерист, попавший в плен в день высадки на  нормандскийг. - Кого тут только нет... -  Вот  это гуркх, он  попал сюда из  самого  Непала. А этот пулеметныйет в немецкой форме - на самом деле украинцы, которые перешли  к немцам